В начале пятого курса института появилась проблема трудоустройства по специальности учитель русского языка, литературы и истории.Свободных мест по Краснодарскому краю было много, но по просьбе бабушки Ани, мамы моего погибшего на фронте отца, я отдал согласие работать в одной из школ Вёшенского района Ростовской области.

Нас, выпускников, распределяли по краю, направляли в Дагестан и Чечню, Колмыкию и ещё куда-то. Необходимо было ходатайство Вёшенского районо ректору нашего института о направлении выпускника Солдатова в распоряжение Вёшенского районо. И, когда бабушка Аня обратилась в районо с этой просьбой, ей отказали. Она прямиком пошла к Шолохову Михаилу Александровичу и тот, не долго думая, ей помог.

В Краснодар отправили письмо-просьбу направить выпускника Солдатова в станицу Вёшенскую для работы учителем в районной школе, лично подписанное Шолоховым. Вся моя родня ликовала. Особенно радовалась баба Аня и дядя Лёня. Они рассказывали всем, что Шолохов отхлопотал их Бориса для работы учителем в Вёшенках. Дед Сашка и баба Женя говорили что, если сам Шолохов подписал такое письмо, то он и поможет закрепиться с жильём, да и вообще не забудет.

А Михаил Александрович действительно всем помогал как мог, и помогал жить всему населению Дона. Благодаря ему регулярно начал работать аэропорт, из города Миллерова до станицы Базковской полностью отремонтировали автомобильную дорогу, внимательно следил за содержанием понтонного моста через Дон из Базков в Вёшенки.

Кроме всего, как мне кажется, Шолохов был глубоко набожным человеком и умело скрывал это от окружающих его “товарищей”. Только он сумел отстоять и сохранить от уничтожения уникальную церковь в центре станицы Вёшенской. В те времена оголтелые “товарищи” в кожанках громили все православные храмы, и только благодаря Шолохову, этот храм радует русских православных людей и сегодня. А верующих на Донской земле немало. Комиссарам не удалось вытравить православие у казаков Дона.

Первый раз я, совсем мальчишкой, встретил писателя, одетого в простую одежду, без охраны, совсем одного, в каких-то совсем истоптанных тапочках, но с очень красивым большим ружьём с вертикальными двумя стволами, без курков( в те времена я даже и не слышал о таких ружьях) на берегу озерца, из которого я, голяком, вытаскивал двух убитых мной диких крякух, и не мог найти третью утку. Это было недалеко от Вёшек.Местечко это называлост Яндовое или Ендовое – живописное место с больших количеством маленьких озёр, заросших камышом, кувшинками, вода затянута зелёной ряской – любимым кормом всей водоплавающей птицы, которой там всегда было видимо-невидимо.

Моложавый симпатичный мужчина подошёл ко мне,просто-просто улыбнулся и сказал: “Ну что, мальчонка, это ты стрелял?”. “Да” – сказал я и испуганно протянул ему двух уток. Он рассмеялся ещё больше и спросил что, не боюсь ли я ходить так далеко один. Я ответил, что мне нечего бояться, у меня есть своё ружьё, да и стрелять умею.

Как потом мне рассказывал дед Сашка, что это был писатель Шолохов, любивший охоту, рыбалку и, иногда, полное уединение.

Ходотайство пришло в Краснодарский пединститут на имя председателя комиссии по распределению выпускников, и было удовлетворено. Студент-выпускник Солдатов направлялся после сдачи гос.экзаменов в распоряжение Вёшенского районо.

Но стадное чувство, вбитое нам советским гражданам “товарищами”, заставило меня изменить решение ехать работать к своим, и я поехал воспитывать и перевоспитывать преступный мир, который как я убедился сам и все мои тогдашние коллеги, перевоспитывать невозможно.

Это оказалась такая трясина, что лучше туда никому и никогда не попадать, и не вспоминать этот мрак. Сейчас я очень жалею об этом, плохо продуманном поступке.

Надо было ехать к своим, и жить и работать среди своих, русских казаков и казачек, до умопомрачения любивших свою, залитую родной кровью землю, свой очень простой быт, самих себя и свой Тихий Дон. Но что сделаешь сейчас? Когда уже практически идёт обратный отсчёт жизни!

В далёкие времена тяжело и муторно было добираться в станицу Вёшенскую, а затем в хутор Верхне-Калининский (бывший хутор Попки Вёшенского района). В хуторе Попки жила моя родная бабушка Аня Бокова Анна Прохоровна – мама моего папы, Солдатова Филиппа Тихоновича, которого я никогда не видел,  кроме как на одной маленькой фотографии, где запечатлены папа, мама и я, в возрасте полутора месяцев. Вот и все, что у меня осталось от моего отца.

Отец мой, чистокровный донской казак вырос в бедноте и вечной нужде (кстати он тоже рос без отца). Мой дед Тихон был зверски замучен “красными” дьяволами. Донские казаки были самой мучительной костью в горле у Штокманов и Нагульновых, которую они всё время пытались достать, но, которая у них почти всё время кровоточила и мешала им жить.

Ох, сколько они казачьей невинной крови похлебали – это никому не известно. “Товарищи”, почти с первого дня своей кровавой победы и до наших дней уничтожают ненавистный им народ – донских казаков. Бабушка Аня до революции была богатой и всё богатство зарабатывала собственным горбом вместе со своим мужем Тишей и четырьмя работниками.

Они держали большое хозяйство в котором всегда всего хватало, и живности любой, и земли много было. Они аккуратно, ничего не утаивая платили подати государству,

а если, кто и утаивал, то это считалось большим грехом. Как рассказывала бабушка Аня, казаки жили в своё удовольствие по системе: делу-время, потехе-час.

Если бы в то, ещё хорошее время, на месте царя-батюшки был бы наш, вёшенский казак, то не было бы этой кровавой смуты. Не пролилась невинная русская кровушка десятками тысяч тонн. И по всей Руси стояли бы не деревянный хатёнки, покрытые неизвестно чем, а города, похлеще любых заморских столиц.

Но, к сожалению, случилось непоправимое. Никто лучше писателя Шолохова не рассказывал о трагедии России и русского донского казачества. Конечно много он не дописал и недорассказал (и его бы сожрал красный молох, как многих других), но почти во всех его произведениях красной нитью проходит звериный оскал Штокманов, Нагульновых к русским людям, особенно к донскиим казакам. Они, может, до конца не понимали, что творят, но вёдрами пили русскую кровь, и совершали самые ужасные кошмары кровавой бойни. А потом уже с безоружными русскими людьми. Придумывали и утверждали хитроумные законы, направленные на истребление русских людей, особенно донских казаков. Ведь до сих пор нет, и, пожалуй, не будет ни одного донского казака, который бы предал свою несчастную Отчизну, свой Тихий Дон.

Моей бабушке, Анне Прохоровне, пришлось всё послереволюционное время умываться горькими слезами. И её мужья все были белые офицерики, и все до одного погибли. Только вот последний её муж, дед Васька, казачий полковник, долго, почти до середины тридцатых годов, предпринимал попытки скинуть советскую власть,и, убедившись

в своём бессилии, убежал на Урал.  Прикинулся там глухонемым, тем и спас свою жизнь. И,уже глубоким стариком, вернулся на родную землю и приютился у моей, тоже уже старой, бабушки Ане.

То, что обещали “товарищи”, мол работайте, сажайте хлеб, овощи, разводите скотину, – это оказалось гнусной ложью. Всё конфисковывалось, люди объявлялись кулаками, врагами народа. Коммунистический террор и голод загонял несчастных казачков в землю. А бывало и так – валялись не закопанные.

Такого ужаса в истории не переживал ни один народ, ни одна нация. Люди становились замкнутыми, жадными, завистливыми, с лёгкостью доносили друг на друга. У них вытравливали все положительные человеческие качества. Если что они и рассказывали из прошлого – это всегда происходило нехотя, с оглядкой, приглушённым голосом.

Их приучили всё время бояться и ждать неожиданной пакости.

Я каждое лето, а иногда и на зимних каникулах, ездил к бабушке Ане в гости. Встречала она меня радушно, готовилась к моим приездам. По соседству с бабушкой Аней (в Попках) жил дядя Лёня, который очень любил меня. Для всех нас эти встречи были праздником. Резали свинью, готовили домашние колбасы, солили и коптили мясо, м было много-много браги и самогонки.

Денег у них никогда не было. Бабушка получала за отца пенсию то ли 30, то ли 40 рублей, и у дядьки Лёньки была приблизительно такая же зарплата на огромную семью.

На другой день начиналась рыбалка на Дону –  крупные лещи, чехонь, краснопёрка. Ловили только на удочку, иногда бреднем. Дядя Лёня Дударев прошёл всю войну, и, после войны, был направлен на уничтожение бендеровских банд в Западной Украине.

Он немцев бил без пощады и без жестокости. Он знал, это враги. А вот, когда столкнулся с бендеровцами, он понял. что у них все враги. Они хорошие стрелки, хорошо подготовлены для войны “в спину”. Но у них было одно общее с донскими казаками – они люто ненавидели советскую власть и всех называли москалями и никому не давали пощады. Старались не вступать в открытый огневой контакт. Стреляли в спину. Захваченных в плен жестоко умерщвляли.

Дядя Лёня столкнулся с хорошо организованной и давно действующей бандой. Как потом оказалось, бандиты днём были мирными жителями, приветствовали русских, выменивали у них продукты на водку и самогон, а по ночам беспощадно зверствовали. Бендеровцы случайно поймали дядиного дружка и распилили его вдоль по хребту на пилораме. Дядя Лёня тяжело переживал гибель друга, долго выслеживал эту банду и, в конце-концов в один вечер всех переловил. По приказу командования бандитов должны были отправить во Львов и там судить. Обычно их всех трибунал приговаривал к расстрелу, что  сразу и выполнялось.

Но дядя Лёня Дударев не выполнил приказ командования и, напившись самогонки в память о своём друге (кстати тоже донским казаком, фамилию он называл, но я не помню), распилил всех бандитов на той же пилораме, где недавно был зверски умерщвлён его близкий дружок и земляк. Главаря распотрошили последним. Как он просил, и чего только не предлагал дяде Лёне за свою личную свободу. Дядька пожалел только сожительницу главаря банды, неимоверную красавицу. Её сначала оттрахали хорошо коллективно, а потом всё равно застрелили.

Через два-три дня в штаб округа пришло анонимное письмо на Дударева, а утром следующего дня дядю Лёню арестовали. Долго он слонялся по “товарищеским)”застенкам,

ожидая страшного суда, скорее всего расстрела. Но случай спас его. Дяде удалось написать и передать подробное письмо своему великому земляку М.А.Шолохову. Сейчас трудно что-то выяснять, но скорее всего письмо было написано под диктовку, так как, кажется, дядя Лёня писать не умел.

Какими путями неизвестно, но письмо попало к Шолохову. После отправки письма прошло несколько месяцев, дядька уже терял все надежды и думал о смерти, как о чём-то неизбежном, даже представлял, как войдёт человек и шмальнёт ему в лоб с “тэтэшки”. Но вдруг, ночью,вместо расстрела, его привели к большому начальнику особого отдела.

Начальник посадил перед собой бедного моего дядьку, дал ему папироску  “Казбек”, подождал молча, когда тот её выкурит, сверкнул золотыми зубами и страшно выругавшись матерно скривился весь, как будто выпил стакан керосина процедил: “Скажи спасибо своему защитнику, тоже ещё пи-са-тель. Тебя разжаловали, лишили всех наград и выгнали из наших органов. Пошёл вон!” (Когда дядька всё это рассказывал- его надо было видеть – это настоящий Вий Гоголя). Обомлевший от неожиданности дядя Лёня встал и пошёл к выходу, – “Стоять”- проскрипел начальник. “Куда ты?” – Подожди”. Дядька весь взмок и подумал ” Вот гад, всё таки шлёпнет”, но тот продолжал скрипеть “Переспи до утра в коридоре, получи документы и дуй на все четыре стороны. Понял?”. Дядька медленно направился к выходу ожидая выстрела.

Его отпустили и через два дня он вернулся на родимый Дон. После возвращения всё время жил и работал скотником: пас телят в местном совхозе. На нервной почве у него отнялась правая рука, начал безудержно напиваться (на этой почве и погиб). Вечная ему память. Славный и добрый был донской казак, любил свою большую семью, помогал всем, чем только мог. До смерти докормил своего брата ( инвалида детства). Огромный дядька Омеля просидел всю жизнь на кровати, только кушал и мычал, как бычок. В детстве его поймали пьяные Штокманы в кожанках и так напугали бедного мальчишку, что его парализовало и отнялась речь.

Самого Михаила Александровича Шолохова дядя Лёня боготворил. Говорил о нём хорошо и восторженно, а проходя мимо дома-усадьбы писателя всегда снимал головной убор и улыбался. По-видимому сам роман дядя Лёня не читал, но он знал его наизусть (может быть по фильму). Он показывал мне яры, где брат брата застрелил и многие другие прообразные места вокруг Базков и Вёшек. С гордостью и знанием показывал дом Гришки Мелехова, прообраза Ермакова и многое, многое другое. Часто, хорошо поддав самогонки, ругался по поводу Анисьи, хорошо играет, но не наша она, она чужая, надо было брать нашу, казачку, а это что, она не наша! Особенно ему нравились кадры фильма с выступлением на площади перед казаками Штокмана. И, дядя Лёня, побагровев, ворчал”(Вот так их надо было сразу кормить, ведь они другого не понимают”.

Мои родственники дед Сашка и бабка Женя жили в самой Вёшенской, недалеко от дома Шолохова. Они относились к Шолохову с любовью и глубоким уважением, но дед Сашка в разговорах, иногда, осторожно, озираясь на бабку Женю, говорил, что красные намного больше напакостили донским казакам, чем написано в ” Тихом Доне”. А бабка, сжав зубы, махала ему своим кулачком, мол, молчи, старый дурак.

При случайной встрече в гостях у Максима Горького с самим Сталиным Михаил Александрович, зная о непредсказуемости характера Вождя, не побоялся завести с ним разговор о судьбе всего казачества Дона.

“Помню, после гражданской был я как-то у Горького, встретился там со со Сталиным. Говорю ему: “Что же это Вы, Иосиф Виссарионович, казаков-то ни в авиацию, ни в технические части не пускаете? Ведь народ-то -хоть гвозди из него делай, толковый…” Сталин соглашается: “А ведь это правда! Есть у Вас завтра время? Зайдите к Клементу Евремовичу. Я с ним сейчас по телевону переговорю”. На другой день я зашёл к Ворошилову и, с тех пор, наши казаки всюду были. Да…Я ведь казачий националист” (Н.А.Келин. Казачья исповедь. М.Военное издательство 1996 г.стр.131).

Но нам то понятно и так, Михаил Александрович совершил подвиг, ведь остальные писаки просто гавкали и восхваляли Штокманскую красноту, а Шолохов раз, и выдал на весь мир, в открытую, весь ужас этой красноты. Образ одного Кошевого чего стоит? Одно слово мразь! Все мои родственники гордились, что они донские казаки, но многие так и не поняли до конца,за что? И зачем? Ведь за преданность и любовь к родине разве можно уничтожать? Отбирать у людей не ими данную жизнь.

Всякий мой приезд на Дон к бабушке Ане, пожалуй во всех разговорах сопровождало имя Михаила Александровича Шолохова. В один из приездов, когда я уже был студентом-старшекурсником, мне посчастливилось с местными жителями станицы Вёшенской и станицы Базковской попасть к Шолохову в дом. Я почти не помню, о чём там говорили, хорошо помню супругу Шолохова, Марию Петровну, очень симпатичную русскую женщину, которая угощала нас чаем с вареньем из тёрна. Варенье такое вкусное было, что после я никогда не ощущал такого вкуса. И когда Михаил Александрович узнал, что я Борис Солдатов, сын Филиппа Солдатова, он вспомнил моего отца и рассказал, как помогал ему поступать в высшее пехотное командное училище города Орджоникидзе. На память подарил мне комплект” Тихого Дона”, я не помню то ли в двух, то ли в трёх томах с дарственной надписью приблизительно “сыну настоящего донского казака Борису”, дата и широкая на весь лист роспись.

Эпизода из его жизни о встречи со мной в Ендовых он не вспомнил.

Но. к сожалению, на обратном пути в Краснодар, в поезде Москва-Новороссийск, в общем вагоне, у меня спёрли синюю болгарскую сумку с сокровищем для нашего времени, романом великого русского писателя Михаила Александровича Шолохова. Мне до сих пор жалко этих книг, спортивного костюма, спортивных тапочек и солдатского кинжала

дяди Лёни.

Но что поделаешь!

Царство им всем небесное!

Невинно убиенным Донским Казакам!